The Naked Room: Евгения Белорусец «Живой уголок» — 21/07-08/08Voloshyn Gallery: «Сегодня нужно решить» — 28/07-11/08PinchukArtCentre: «Камень бьет камень» — «Вспомнить день прошедший» — «Vukojebina» — 27/02-15/08

Тюрьма эстетов. О выставке Олега Соколова в НХМУ

22 июля, 2021
Иллюстрация по мотивам работы Олега Соколова «Тюрьма эстетов»

15 шагов от стены до стены. Работы развешены рядами плотно, и, чтобы все рассмотреть, пройдя хотя бы эти шаги, нужно много времени. Однако, рисунки, коллажи и картины с выставки уже давно привыкли к тесноте. Комната в одесской старой квартире, где жил Соколов, была меньше и этого, самого камерного в музее, зала, разделенного перегородкой. Художник создавал свои работы за небольшим столом дома или, иногда, на работе, а развешивал их даже тесней — сплошной ковровой развеской на стенах своей маленькой комнаты, или хранил их в многочисленных папках, ящиках стола, на узких полках. Олег Соколов был пугающе продуктивным — художник говорил о создании 14 тысяч работ, хотя сейчас нам известно лишь о 4 тысячах, а в нынешней экспозиции представлено чуть больше 90 работ. 

Кибернетика, освоение космоса, генетика, научные открытия и экспериментальная светомузыка — всему этому нашлось место в работах Соколова, начиная с 1960-х годов. Такие увлечения и для сегодняшнего дня выглядят прогрессивно, а потому вдвойне тяжело представить себе их контраст с реальностью, что окружала художника в Одессе — его повседневностью, бытом и возможностями. Соколов любил научную фантастику, но то, о чем писали фантасты его поколения или шутили авторы сатирического журнала «Крокодил», для нас сейчас — даже не реальность, а обыденность. Сейчас ради любопытства тест ДНК можно сделать дома, получив набор для его проведения с роботизированного склада, и рассказать про его результаты по видеосвязи друзьям на другом конце планеты. Для современников Соколова это была бы история сродни колонизации космоса и путешествий во времени. 

Но в тоже время, именно его поколение по обе стороны океана и сделало эти технологии возможными, с поправкой на гонения советской властью «лженаук» генетики и кибернетики. В 1951 году, когда Соколов заканчивал Одесское художественное училище, первые советские компьютеры (МЭСМ) уже применялись в космических и ядерных проектах. В 1955 художник начал работать в Одесском музее западного и восточного искусства, а спустя два года в космос полетел «первый живой космонавт» — собака по кличке Лайка. Ретроспективно можно заметить, что Соколов был современником многих важных открытий и технических новинок, но то, как эти темы попадали в его поле зрения и вплелись в круг его интересов все равно удивляет — скорость циркулирования информации и ее доступность была значительно ниже сегодняшней. 
 
Фреска в комнате Олега Соколова. Олег Соколов, «Решетки», «Цветы после ссоры».

Помимо прогресса и будущего, на работах Соколова много оммажей прошлому, как реальному прошлому с искусством авангарда и модерна, так и прошлому мифическому и библейскому. Но главные интересы Соколова — цвет, музыка и слово. Это и есть основные разделы выставки. Цвет в первую очередь сопряжен с музыкой и переживанием синестезии, когда звукам соответствуют оттенки. Произведения Скрябина, Рахманинова и Вагнера становятся темой для абстрактных красочных работ Соколова — его личного переживания той или иной композиции, разлитого, расчерченного и поцарапанного в цвете. Таких же увлеченных единомышленников Соколов собрал вокруг себя в клубе имени Чюрлёниса¹ «Цвет, музыка и слово», которым руководил в течение 25 лет. По словам Елены Шелестовой, жены художника, участники клуба даже получили письмо от Нила Армстронга и экипажа корабля «Аполлон-11», которые хотели бы тоже стать членами «клуба имени первого художника, вышедшего в космос». Во всяком случае работа под названием «Нил Армстронг» попала в клуб, а точнее в раздел экспозиции, посвященный этой деятельности Соколова. На стенде рядом с плакатом клуба можно увидеть монохромную композицию с расходящимися белыми лучами на черном фоне, названную в честь первого человека на Луне. 

Миры реальные и вымышленные, далекие и близкие — частые темы в творчестве Соколова, а вот интерьеров мало. На выставке есть один небольшой рисунок комнаты («Решетка» 1955 года). Там тесно. Почти все место занимает обеденный стол с шестью стульями в центре, на комоде у стены стоит небольшая скульптура, а рядом висит картина. Зритель видит эту комнату через черную толстую решетку на окне, он стоит снаружи, а внутри — никого. На выставке есть и другая комната, сказочная и роскошная — цветная иллюстрация к балету «Бахчисарайский фонтан». Можно представить, что комната художника в реальности была чем-то средним между этими рисунками — закрытая от всего чуждого и полная сокровищ.

По средам дом Соколова был переполнен гостями — у него собирались художники и музыканты, студенты и ученые, знакомые или просто желающие посмотреть на его работы, поговорить об искусстве, полистать книги и каталоги и послушать джаз на пластинках. Так называемые «Соколовские среды» были и одной из немногих возможностей узнать в Одессе о современном искусстве и побыть в кругу таких же увлеченных людей на «квартирной выставке» — на стенах повсюду висели работы Соколова, а под потолком находилась знаменитая фреска — двухметровая работа посвященная жертвам Сталинских репрессий, увидеть которую можно только на старых фотографиях. В той отдельной от остального мира провинции, комнате в квартире №7 в доме №6 по улице Митракова² все было так, как хотелось художнику. 
Олег Соколов, Декорации к спектаклю «Бахчисарайский фонтан».
Олег Соколов, «Метафорический ген стиха», 1976.
Олег Соколов, «Культ двуличности».

На выставке немало городских пейзажей, предельно минималистичных. Цветов для них использовано всего несколько — сизый, алый, желтый, а формы редуцированы до простых штрихов и пятен. Можно понять лишь, что дома на рисунках небольшие, в два-три этажа, с высокими окнами, как в дореволюционных. Но дальше — зыбкие догадки о том, какой это год, какой это век, спокойно ли на улицах, уютно ли там жителям. Соколов много работал ночами: три или четыре раза в неделю он работал до утра за столом в своей комнате, пока в соседних спали его мать и сестра, пока спал весь город. Он рисовал, писал стихи и пил невыносимо чёрный кофе: «Истины высший критерий – практика Давай кофе сочиним, да почерней Вроде этой ночи». Можно считать что эти лаконичные пейзажи — именно то, что художник видел из окна в одну из таких ночей. 

Помимо сумеречного города, на выставке Соколова много пейзажей фантастических: мифических, футуристичных, мистических. Сказочные и идиллические — напоминают работы Обри Бердслея³, мирискусников и тех художников начала ХХ века, которые верили, что красота спасет изуродованный индустриализацией мир. В советское время эта эстетика, считавшаяся упаднической и неуместной, осела в иллюстрациях детских сказок, старых книгах и фондах музеев. Не только ее, но в целом искусство рубежа ХХ века Соколов знал хорошо благодаря работе в музее западного и восточного искусства и через своего учителя — Теофила Фраермана, который до революции был постоянным членом жюри Осеннего Салона в Париже, работал в мастерской Родена и выставлялся вместе с Матиссом. Одесский парижанин Тео Фра, как он подписывался, остался в родном городе из-за болезни матери и так никогда не эмигрировал за границу — работал в музее, преподавал и стал наставником для Олега Соколова. Их обоих критиковали за абстракционизм — неприемлемый и недостойный советского художника и часто свои работы Соколов «прятал» за ироничными и оправдывающими названиями: «Слепая девушка идет по улице», «Белое безмолвие», «Пейзаж неведомой звезды», «Занавес для театра машин». 

Одну из таких абстракций видишь первой, попав в выставочный зал — лист размером 50 на 70 см с графической композицией. От полудиска сверху расходятся радиальные линии как если бы это был схематический рисунок черного солнца в зените над неизвестным городом. Множество геометрических элементов составляют нечто вроде оптической иллюзии — их сегменты залиты разными цветами, или шахматной клеткой, такой как поверхность пола в этом музейном зале, но искаженной. Как будто смотришь зараз через линзу микроскопа, на экран осциллографа и барабан сейсмического регистратора, так что одновременно можно видеть разные слои этого изображения или одномоментные процессы происходящие в пространстве — вибрации, дисперсии, преобразования. Название «Для вас, дорогие роботы» срабатывает как громоотвод для работы: раз уж изображение сделано «для дорогих роботов», то разве человеку тоже должно быть все понятно? 
Экспозиция выставки в НХМУ.

Сейчас даже эта мысль не выглядит таким уж ёрничаньем или иронией, если вспомнить как много изображений сегодня обрабатывают роботы или алгоритмы. Не только штрих коды, разметки и специальные символы, но и потоки видео и изображений в системах обеспечения безопасности, где нужно выявить и распознавать тысячи лиц, изображения поверхности земли и траектории движения транспорта в системах навигации и логистики, тысячи снимков далеких галактик для построения карты неба человек не способен проанализировать сам. Порой можно забыть, какое колоссальное понимание масштаба дала нам наука и как приучила к абстрактным изображениям. Мы не удивляемся фотографиям поверхностей небесных тел, макро снимкам тканей тел человеческих, визуализациям звуков и химических реакций — абстрактным и завораживающим изображениям. Эта фантастика Соколова тоже стала обыденностью для нас.

Едкие критические статьи о работах Соколова все равно появлялись в прессе и художник собирал их у себя на рабочем на столе: на стопке вырезок из газет лежал человеческий череп. Два рисунка с черепом есть и на выставке — оттепельные memento mori, выполненные в смешанной технике гуашью, карандашами и дополненные аппликацией. На одном из них — «30 декабря» — предновогоднее состояние, когда есть время для ребячества, карнавала и веселья: на столе цветы и мандаринка, а на тот самом черепе большие розовые очки. Но так легко из этой беззаботности провалиться в уныние по колено — через пару дней начнется обычная рутина с «культом двуличности»⁴, праздничных угощений не останется, а яркие наряды станут не к месту. Просто еще один год позади. Даже без знаний жанра vanitas — барочных натюрмортов-напоминаний о быстротечности жизни и тщетности земной роскоши — суть высказывания можно понять так же легко, как и знатокам искусства прошлых веков, ведь тут символика использована очевидная и современная, перевоздавая смешанные чувства от пугающих и роскошных натюрмортов с черепами из музейных коллекций. 

Заботливо собирал Соколов не только критику о себе, но все курьезное и животрепещущее — собственные колкие фразы, стихи и диалоги, вырезки из журналов, газет и открыток, небольшие наброски. Из них он создавал артбуки, которые помогали скрасить пребывание в современности и были почти что привычкой — не терять ничего стоящего. К счастью, очень много отсканированных артбуков показаны на плазмах в зале, но еще больше опубликовано в сети. Несколько оригиналов есть и на витринах в экспозиции — сделанных из тонких советских тетрадок с серой бумагой или блокнотов в жестких обложках. В работы Соколова стоит не только всматриваться, но и вчитываться. 

На этой выставке понимание масштаба дает не пространство, а время. Не только время, необходимое чтобы рассмотреть все, что здесь есть, но количетво тем и приемов в работах Соколова разного времени, осознание перемен вогруг нас, которые произошли со времени, когда художник жил и работал, его интерес к самым современным вещам своего времени и самым прогрессивным идеям искусства прошлого. 
 Share: