The Naked Room: Евгения Белорусец «Живой уголок» — 21/07-08/08Voloshyn Gallery: «Сегодня нужно решить» — 28/07-11/08PinchukArtCentre: «Камень бьет камень» — «Вспомнить день прошедший» — «Vukojebina» — 27/02-15/08

Документация экскурсии Никиты Кадана выставкой «Сладчайшая песнь скорби»

23 декабря, 2020
Фото экспозиции выставки.

С 14 октября по 19 ноября в Voloshyn Gallery прошла персональная выставка Никиты Кадана «Сладчайшая песнь скорби». Artslooker публикует видео экскурсию и расшифровку рассказа художника о выставке.

«Эта выставка выросла из новейшей меланхолической культуры. Когда критическая мысль превращается в мысль траурную, о чем писал Рансьер. Когда место памяти опознается лишь как место травмы, о чем Гел Фостер. Политизация депрессии, о которой писал Марк Фишер. Левая меланхолия и политизация слабости, бессилия, о которой писал Франко Бифо Берарди. В конце концов, революционный потенциал прокрастинации, Йоэль Регев. В очень многих современных текстах так или иначе тематизируется этот новый скорбный дух, в который перерождается воля к сопротивлению, отказ мириться с господствующим порядком. Это очень сильная тенденция сегодняшнего дня. В конце концов, желание говорить о ней прямо идёт как будто от желания наконец прервать ее, расправиться с ней, перейти в какое-то другое состояние.

А есть ещё какие-то, знаете, шутки висельника. Вот та весёлость, которая возникает у совсем уж загнанных в угол. Кажется мне, что эта выставка наделена такого рода весёлостью. То есть, я посвящаю её новой меланхолической культуре, но, с моей точки зрения, в моей крайне специфической оптике, — это весёлая выставка. 

Я чуть расскажу о работах. Вот работа «Окошко». Её описание написано, как будто мы смотрим с каких-то грядущих времён. Оно звучит так: «Когда-то среди людей была популярна идея так называемого «будущего». Люди склонны были верить в будущее и хотеть хоть чуть-чуть, каким угодно образом в будущее посмотреть. Будущее было объектом почти религиозного поклонения. И неопределённость его формы была чем-то чрезвычайно стимулирующим и подталкивающим к активности. Отсюда и распространение футурологии и утопического жанра. Или авангард — художественный авангард, политический авангард, как будущно-ориентированное движение. 

Это такой как бы археологический объект, окошко из далекого прошлого, созданное для того, чтобы смотреть в будущее. Сделана она из части иконного оклада — собственно, рамки конца XIX века. И советской оконной решётки-«солнышка», которое будет ещё несколько раз появляться на этой выставке. 

Другая работа называется «Риза». Как известно, риза, или оклад, на православной иконе скрывает значительную часть изображения. Чаще всего, остаются видимыми только написанные лики и руки персонажей, а все остальные элементы скрыты ризой. Но часто воспроизведены чеканкой на ней же. 

 Я увидел рельеф на станции метро «Майдан Незалежності» в Киеве. Рельеф, посвященный Октябрьской революции. Один из четырех рельефов на станции, посвященных разным советским знаменательным датам. И на рельефе, естественно, была ныне запрещённая законом коммунистическая символика. 

Руководство метрополитена решила не портить ансамбль станции, то есть не снимать рельеф полностью. Но, вероятно, каким-то работникам дали задание чем-то залепить. И вот появился этот заржавленный лист, как-то очень странно вырезанный по форме того, что он скрывает. Но таким образом он как раз и акцентирует присутствие этой символики. Если в другом случае она оказывается чем-то музейно-архивным, уже утоптанным в слой прошлого, бывшего, состоявшегося, — политически деактивированной. Но акты запрещения и закрытия очень здорово активируют её, заставляют действовать. Подобно тому, как части иконы, будучи скрытыми, все равно эманируют сакральное. Картинки мы не видим, но она там, и она действует. 

Никита Кадан, «Риза», «Окошко».

«Герой и змея». Я несколько раз обращался к памятнику Артему работы Ивана Кавалеридзе. При чем и к памятнику в Святогорске, и к различным монументам Кавалеридзе 1920-х годов. И несколько раз появлялся рисуночек змеи, который как-то соседствует с монументом. При чем иногда это был змей, который как бы подползает к герою, посягая на него. А здесь голова змея и лицо героя обращены в одну сторону, то есть как-то зарифмованы друг с другом. 

Собственно, Кавалеридзе со своими кубо-футуристическими работами 20-х, сам есть такой змей-искуситель, который как будто предчувствовал эпоху декоммунизации в украинской истории, и подложил под неё всякие бомбы замедленного действия. И сейчас его работы, которые, с одной стороны, настолько важны для истории украинского искусства и являются ключевыми произведениями украинского авангарда в скульптуре. И, собственно, абсолютно верно с точки зрения к собственной культуре, уважения к истории украинского искусства, являются подзащитными объектами. С другой стороны, они содержат настолько контраверсионное, неблагонадёжное сообщение, с точки зрения сегодняшнего политического порядка. И таким образом постоянно расшатывает какой-то устойчивый национальный нарратив. Вбивает какие-то клинья в него, производит в нем трещины. 

Здесь две работы под общим названием «Мы увидим ХХ век». В будущем времени, «увидим». Мы их сделали вместе с фотографом Андреем Бойко. Здесь его фотографии концерта группы «Сокира Перуна» — это такая популярная ультраправая группа сегодняшняя — наложено на изображения из «Герники». Собственно, голову лошади из «Герники» и плачущую женщину, которая является одним из эскизов «Герники». 

И если «Герника» — это ключевое антифашистское произведение ХХ века и одно из главнейших произведений искусства ХХ века, находится в музее, то сообщение её — вроде бы тот самый гуманистический антифашизм, который, казалось бы, окончательно победил, окончательно вошёл в сердцевину европейской политической мысли. Он оказывается под большим вопросом в такой стремящейся в европейский мир стране, как Украина, и во многих других восточноевропейских странах. Можем говорить о нынешней Польше, нынешней Венгрии. Ну а так же в странах, не стремящихся в европейский мир — в первую очередь, Россия. Это такой вполне на самом деле нормализированный, ставший частью общественной ткани, современный неонацизм.

Можно вспомнить, каким образом Арсений Белодуб, фронтмен «Сокири Перуна», появлялся в разных политических контекстах в Украине. Как эта группа, также принадлежащий ему бренд «Svastone», собственно, «свастон», присутствует в Украине. Насколько популярная разная форма ультраправой политической субкультуры. Какое количество молодёжи тянется туда и принимает в этом участие. Что уже говорить про разного рода «Нацкорпусы», «Традиции и Порядки» и прочие организации соответствующего направления.
 
Пабло Пикассо, «Герника», 1937; Иван Кавалеридзе, «Памятник Артёму», 1927

То есть, нет, антифашизм не является настолько однозначно победившей, устоявшейся частью современного мировоззрения. Он снова и снова оказывается под вопросом, а фашизмы — новые и новые — они появляются на политической арене и подчас довольно успешно борются за своё участие в сегодняшнем дне. И, казалось бы, это вопросы ХХ века, но сейчас они переформулированы новым и новым образом. Снова и снова появляются на сцене. И мы увидим ХХ век — те старые, казалось бы, давно завершенное битвы с понятным результатом, они разыгрываются снова и снова, их результаты пересматриваются, и нам ещё неоднократно придется разбираться с вопросами, которые, казалось бы, оставлены в музеях или в учебниках по истории. 

Эти работы — они связаны с персонажами, персонификациями, всякими духами и маленькими божками исторических процессов, которые у меня время от времени появляются. Это — такие младшие братья беньяминовского ангела истории. Того, который, как известно, несется в потоке времени спиной вперед, а лик его обращен назад, в прошлое. И он видит историю как бесконечно умножающиеся руины. 

Эти боги и духи исторических процессов появляются, когда пропадает сколько-нибудь общеупотребительный язык рационального описания этих исторических процессов. Например, в начале ХХ века марксистский язык описания политики, истории, социальной реальности — он был настолько в ходу, что мог использоваться как академическими интеллектуалами, так и рабочими. Он присутствовал на разных уровнях, он мог потянуть разные уровни упрощения, усложнения. Но это был единый язык. Сейчас языки настолько множественные, способы написания настолько расщеплены и существуют в этих вселенных так называемых «пост-правды», «альтернативных фактов». По сочетанию гиперинформированности с полным параличом способности к анализу, которые стали частью сегодняшней массовой политической культуры, назовем это так. 

И в такой момент разные общественные процессы начинают как-то оперсонаживаться, персонифицироваться. То есть, это такие божки пост-колониального национализма, неолиберальной трансформации пост-социалистического города, какой-нибудь дух декоммунизационных разрушений, маленького демона исторического ревизионизма и так далее. 

Это персонажи. И вот, например, этот — я его называю «Дух-дурачок (Читатель сожженных книг)». А это — «Распятый», он же «Музей пропаганды». Драпировки взяты с «Распятия» Лукаса Кранаха и с рисунка Маттиаса Грюневальда «Читающая Дева Мария». Форма на «Распятом» — это фасад ныне Музея Пропаганды, а ранее Музея Николая Островского в Шепетовке. Сам фасад сделан как закругленное знамя или лента, которую раздувает ветер. И кранаховская драпировка бьётся крыльями на фоне довольно статичного пейзажа, где нет следов сильного ветра. Как будто её раздувает некий ветер истории. 
    
Это — «Солнце и спутник». Работы с советскими решетками-«солнышками» у меня появились в 2013 году. Тогда я повторил лучи стандартного оконного солнышка неоновой трубкой. Как известно, решётка-«солнышко» — это один из важнейших элементов постсоветского городского ландшафта. Представим — солнце, встающее в каждом окне на 1/6 суши. Казалось бы, очень бодрый, оптимистичный образ. С другой стороны, это решётка — это бесконечно грустно, это само-репрессивность, ограниченность, подавленность советского человека в советском пространстве. В постсоветском это всё остается — звёзды и серпы с молотами сбивают, солнышки на тех же местах могут уже соединяться с пластиковыми окнами, современными стеклопакетами. Но пост-советскость до сих пор с нами. 

Я люблю повторять пассаж из текста Ольги Сосновской и Алексей Борисёнка о том, что через 25 лет после Октябрьской революции никто в мире не называл советскую Россию «пост-царской». То есть, эта новая идентичность была настолько сильна, что она была принята. Но мы почему-то до сих пор живём для остального мира на постсоветском пространстве. Мы почему-то по-прежнему "post-soviet". И это большой вопрос, сколько можно жить в этой длинной тени. Есть ли из нее выход и в какую сторону надо из нее уходить. Так или иначе, это долгое эхо, длинная тень до сих пор с нами и для Украины даже такие прорывы, как 14 год, не меняют этого обстоятельства. 

Я помню, что сам описывал аннексию Крыма, Донбасс как конец постсоветского. Помню сходные мотивы в текстах других авторов. Кстати, тех же Сосновской и Борисёнка. Но, в итоге, конец постсоветского не состоялся. Как оказалось, эта инерция советского проекта настолько сильна, что воздействует на наше место обитания самыми непредсказуемыми способами.

Ну и здесь это тоскливое советское солнышко загорается таким бодрым капиталистическим рекламным светом. Здесь этот же свет в облике такого шестидесятнического спутника пытается от этой решётки оторваться. Но он прикреплен к ней, он является какой-то ее версией. Таким сочетанием репрессивности и энтузиазма, которое свойственно советскому проекту и которое воздействует и на сегодняшний день. С одной стороны, через какой-то ностальгический эффект, проявляющийся, в общем, очень по-разному. Тут можно говорить и как о бывших советских людях, нынешних пенсионерах, так и прогрессивном культе советского модернизма среди более молодых украинцев. 

Никита Кадан, «Солнце и спутник», 2020

С другой стороны, это отрицание, это те самые декоммунизационные дела, и это желание одерживать всё новые и новые победы, пиная труп врага, подозревая его в каких-то попытках воскреснуть и снова поработить нас. При том, что на его месте находятся какие-то совершенно другие силы, в том числе то самое старое российское имперство, в котором коммунистического — ноль. Но борьба с призраком коммунизма порой даёт вполне реальные дивиденды в сегодняшнем дне. И парадоксальным образом помогает этой длинной тени удерживаться и привязывать нас к ней.

Это работа «Победа над солнцем». Как известно, «Победа над солнцем» — это ключевое произведение авангарда в Российской Империи, в Европе в целом. Это пьеса Кручённых и Матюшина с предисловием Велимира Хлебникова, поставленная сначала Казимиром Малевичем, и «Чёрный квадрат» впервые появился именно как задник на сцене «Победы над солнцем». Потом — в постановке Веры Ермолаевой. Потом — постановка Эль Лисицкого с проектами кинетических фигурок, заменяющих актёров, которая не была реализована, но литографские альбомы с этими кинетическими куколками Лисицкого очень известны. 

В самом названии ощущается этот мощнейший авангардистский пафос — «Победа над солнцем». А здесь мы сняли эту взятую из окна бедную старую решётку, как будто гигантская рука скомкала её и бросила на землю. Это какая-то очередная победа, повторенная уже неизвестно который раз в виде уже не пародии, а пародии на пародию. И здесь для меня присутствуют и другие работы с солнышками, ещё советских, а также пост-советских художников. Я вспоминаю и группу «Мухомор», и Елену и Виктора Воробьевых, и большого числа пересторечных и пост-перестроечных фотографов. То, что называли «пост-советской чернухой» — тот род критической фотографии, который фиксировался на зрелищах распада, отчасти экзотизируя их, но при этом и говоря, что вот, так жить нельзя.

Авторы таких изображений постоянно обращались к решётке-«солнышку» как к крайне бесскорбному, тягостно, мучительно выглядящему символу советского и пост-советского прозябания. С таким символом бороться, понятно, очень легко. Он из тех, кто уже не даст сдачи. И, в каком-то смысле, мне и хочется наконец покончить с этой традицией эксплуатации такого рода символом. Да, возможно, закрыть и собственную серию, и наконец выйти из этой долгой тени. Но могу ли я даже насчет себя быть уверенным, что мне по-настоящему хочется из неё выходить? Есть подозрения, что мы слишком хорошо в ней обжились. Что в этом новом меланхолическом состоянии мы находим какие-то маленькие радости, которые невозможны вне его».

Никита Кадан Share: