NAMU: «Папа, шлем давит. Современное искусство из коллекции NAMU» — 10/09-28/11PinchukArtCentre: Future Generation Art Prize 2021 — 25/09/2021 – 27/02/2022

Антонина Стебур: «Свобода — это те усилия, которые мы делаем каждый день»

29 июня, 2021

Поводом для этого разговора стала не только выставка «Кожны дзень. Искусство, солидарность, сопротивление», но и многочасовые беседы о хрупкости и силе слабости, проходившие во время ее монтажа. При создании чего-то масштабного, сложного, многозадачного, взгляд часто оказывается затуманенным пеленой забот, за которыми может спрятаться что-то важное, о чем хочется говорить и помнить. Чтобы важное не затерялось, я решила поговорить с сокураторкой выставки, исследовательницей Антониной Стебур¹ о протестах в Беларуси и их феминистском измерении, о политическом потенциале хрупкости и эгалитаризации художественного языка. 


О протестах и пересборке хрупкости 

Для меня протест — это множество частных опытов, позиций, историй и причин, сливающихся в единое общее высказывание. Поэтому, я бы хотела начать наш разговор с вопроса о твоей частной истории: где застал тебя протест?


Для начала, хотела бы поделиться одним наблюдением, которое кажется мне важным. Несколько месяцев назад я заметила, что не употребляю слово «протест» в единственном числе, а говорю «протесты», поскольку это множественные активности, децентрированные и не всегда связанные друг с другом. Мне очень сложно сказать, где та самая «точка отсчета» протестов, поскольку для меня фраза «я вне политики» кажется невозможной. Если верить Аристотелю: «Человек животное политическое», и политика так или иначе является неотъемлемой частью нашей жизни. Для многих в Беларуси точкой отсчета протестов является лето 2020 года. Это не значит, что в стране не было никакой протестной активности до прошлого года, скорее, 2020 год стал для многих временем пробуждения политической сознательности. Более ранние протесты не всегда осмысляются, не всегда осознается масштаб и влияние на сегодняшнюю ситуацию. Это не хорошо и не плохо — это факт. Однако, в 2020-м в связи с теми тектоническими изменениями, которые произошли в стране и в обществе, люди осознали себя активными политическими и социальными субъектами. 

Когда начались протесты, я находилась не в Беларуси. В первые дни после отключения интернета чувствовала себя коммуникационной службой, поскольку мне звонили все мои друзья и родственники. Несмотря на то, что очень быстро начала появляться информация о том, как это можно обойти, люди были не готовы, особенно в первый день — 9 августа — у большинства еще не было VPN. Позже, были организованы волонтерские службы, которые помогали справится с блокировкой, но, в большинстве случаев, люди сами помогали друг другу — делились зеркалами², инструкциями как скачать то или иное приложение³ через объявления на подъездах или ездили по городу с флешками, чтобы помогать их установке. Когда же в Беларуси одномоментно вернули интернет, люди увидели то, что весь мир наблюдал за происходящим уже несколько дней и оказались в состоянии шока. 

Почему для беларусского протеста так важны понятия «хрупкость» и «уязвимость»?

Говоря о протестах, мы постоянно апеллируем к категориям хрупкости и уязвимости, поскольку в них есть важный политический потенциал для совместного действия. Че Гевара говорил: «Устал — отдохни, но после этого ты не будешь борцом революции». Сегодня эта фраза не работает и нам важно донести, что мы не машины. Мы часто жалеем о своей уязвимости: когда испытываем страх, боимся за других или свое тело, которое противопоставляем жестким государственным или силовым структурам. Но, в то же время, наша уязвимость открывает пространство для эмпатии, сочувствия, сопереживания, поддержки, заботы и солидарности. Таким образом, происходит пересборка уязвимости из негативной категории, подразумевающей поломку и приведение наших тел и ощущений в некую «норму». Эта тема стала главной основой для выставки «Машина дышит, а я нет», посвященная COVID-19. В целом, волну COVID-19 можно считать еще одной причиной всплеска гражданской активности. Во время пандемии жители Беларуси осознали свою хрупкость и начали объединятся, понимая, что государство игнорирует проблему распространения вируса и не в состоянии организовать работающую инфраструктуру помощи или даже предоставить адекватные статистические данные. Другими словами, мы оказались в полной растерянности. Ответом на это стало создание ряда низовых инициатив, таких как, например, BYCOVID-19, которая помогала заболевшим и врачам. Эти инициативы организованные «снизу» и стали первыми политическими активностями протестов, хотя, конечно, участники этих организаций чаще всего не осознавали, что занимаются политикой. Еще одним примером самоорганизации и взаимопомощи стал случай, когда в одном из спальных районов Минска в краны перестала поступать чистая вода, а власти почти сутки молчали об этом. Позже выяснилось, что эту воду нельзя не то, что пить — ей нельзя мыться и поливать цветы. В комплексе, как мне кажется, эта цепь событий привела людей к осознанию хрупкости не как «бага», а как точки сборки, построения политического субъекта и сообщества, поскольку в этот момент они признали необходимость выстраивания совместных инфраструктур заботы. 


О насилии 

Возникает ощущение несовпадения: государство активно постулирует и навязывает свою заботу, при этом не давая ее. Во многих интервью ты указываешь на то, что структура государства в Беларуси является авторитарной и патриархальной, нормализующей насилие. В то же время, как мне кажется, в Беларуси никто не был готов к волне эскалации насилия во время протестов. 


Насилие — то, к чему нельзя оказаться готовым, даже если ты постоянно живешь рядом с ним. Оно встроено в общество и, во многом, легитимировано, в том числе и на уровне семьи. И, хотя мы говорим о разных формах насилия, они коррелируются между собой. У Ханны Арендт есть концепция разделения приватного и публичного, согласно которой только публичное обладает политическим потенциалом. Однако, сегодня можно видеть, что такие категории как поддержка, забота, которые чаще относятся к приватной сфере, тоже становятся политическими. 
Нам нужно признать, что мы — конкретные, а не абстрактные, люди. Что у нас есть тела, страдающие от боли, бессилия, недостатка зарплаты, которые хотят есть, могут заболеть и даже умереть — и это то, что создает связку между политическим и приватным, заставляет переосмыслить пространство личного.

Насилие на протестах стало тем, что было невозможно игнорировать. Цифра 32.000 человек задержанных за время протестов нам сама по себе ничего не говорит, но в процентном соотношении — это 0.5% всего взрослого населения страны. Получилось, что среди пострадавших оказывались соседи, друзья друзей, близкие родственники, что привело к очеловечиванию протестующих и сделало осязаемым абстрактный образ оппозиционера. 

О феминистском измерении протестов 

Для меня очень важным моментом протестов стал выход женщин на улицу и проведение женских маршей. На мой взгляд, это было прямое постулирование своей хрупкости и это казалось ярким феминистским проявлением. Но, в тоже время, на дискуссии «Зручні люди: зв’язок між домашнім та політичним насиллям» в Мистецьком арсенале ты говоришь о том, что женщины не выходили на протесты, чтобы заявить о своих правах и с этим хочется разобраться.


Говоря о феминистских или патриархальных измерениях протестов, я не имею в виду то, что властной фигурой может быть только мужчина. Скорее это о модели иерархических отношений в целом, без осмысления которой есть риск снова вернуться к вертикальной иерархии. Однако, тот факт, что люди так долго находятся в ситуации менее иерархических отношений, выстраивают комьюнити, существуют через распределенные сети, которые мы называем сети солидарности, дает возможность попрактиковать в более горизонтальных формах взаимодействия и сохранить их. 

Вид экспозиции выставки «Кожны дзень. Искусство, солидарность, сопротивление». 1. Захар Кудина, Открытое полотно, 2017. 2. Марина Напрушкина, Я хочу женщину президентку, 2020. 3. Проблемный коллектив, Информационные доски, 2021. Автор фотографий: Александр Попенко, 2021.

В публичном поле существует иллюзия, что в Беларуси происходит женская революция, однако это не совсем так. Мы можем называть протесты структурно феминистскими, однако в смысловом плане — нет. В одной из статей, которую я писала с художником Алексеем Толстовым, мы анализируем высказывания представительниц Объединенного штаба, в частности Вероники Цепкало и Светланы Тихановской. В своих обращениях они постоянно транслируют эссенциалистский подход к пониманию семьи, где есть «естественное разделение обязанностей» и иерархия, где муж решает, а у женщины другая сфера ответственности. Эти взгляды транслируются несмотря на то, что Вероники Цепкало сделала прекрасную карьеру, она — топ менеджерка в интернациональной корпорации беларусского представительства и, тем не менее, она продолжает говорить о разделении обязанностей. Такая же логика высказывания характерна и для Светланы Тихановской. В своих первых интервью в Гомеле она говорила, что у нее нет четкого плана изменения Беларуси, зато «он есть у наших мужчин», или «я хочу жарить котлеты», что мало коррелируется с феминистской моделью. Однако, на уровне структуры, протесты похожи на то, о чем говорят киберфеминистки — создание сетей, распределение, децентрирование, безлидерство, постоянная апелляция к хрупкости и уязвимости. Для меня  большой вопрос как сделать так, чтобы структурный уровень протестов и высказываемые требования совпали. На мой взгляд, чем больше мы будем говорить об этом несовпадении публичного, тем ближе это подводит нас к возможности создания более инклюзивного и менее иерархического общества, где власть должна перестать быть привилегией со всеми вытекающими последствиями.


О трансформации фигуры художни_цы и эмансипации языка современного искусства 

Расскажи о роли художни_цы на протесте, их позиции «неудобных фигур» и о том, как язык искусства интегрировался в протесты 2020 года?


Сегодня, кроме всплеска художественной активности, мы можем наблюдать эгалитаризацию художественного языка, поскольку люди, которые до этого не интересовались современным искусством, начали активно пользоваться его инструментами. Многие художни_цы, с которыми я говорила, отмечают этот факт и говорят о некой растерянности, поскольку эта ситуация ставит, как им кажется, под вопрос профессионализм художни_цы как фигуры. Другие художни_цы, наоборот, испытывают восторг в духе авангардизма или Бойса, который постулировал о том, что все люди художни_цы. Подобные сдвиги на уровне формы пересобирают художественное поле и саму фигуру художни_цы. Первым важным этапом в этом процессе было разрушение образа художни_цы, парящих вне времени и пространства, размышляющих о красоте так, будто они никак не связаны с политическим, экономическим и социальным контекстом. Стало понятно, что художни_ца не может существовать вне этих процессов и что «искусство путешествует по тем же линиям, по которым путешествует капитал», что делает его важной точкой осмысления и критики, возвращающей искусство из башни из слоновой кости в реальность. 

Как повлияло отступление от эгалитарности художественного языка на восприятие художни_цы и их практики?

Борьба с иерархией и авторитаризмом породила кризис героической фигуры художника. Если вспомнить перформансы или акционистские жесты 1990-х — начала 2000-х, то, в основном, они выстроены по такой логике, в которой художник выступает один против всех. Например, Алесь Пушкин⁴ — классический пример героической фигуры. Однако, сегодня эта фигура кажется проблематичной, поскольку является такой же властной как и та фигура, против которой он выступает, просто с другим набором качеств. В этом ключе, я бы хотела сравнить две акции, документации которых мы показываем на выставке «Кожны дзень» — акции Алексея Кузьмича и Ульяны Невзоровой. Формально, мы видим одну и ту же хореографию, где, в одном случае художник, в другом — художница, выходят в публичное пространство, однако, насколько по-разному выстроена драматургия этого выхода. У Алексея Кузьмича —  героический перформанс, усиленный религиозной тематикой, где он выходит не просто как герой, а как герой-мученик со стигматами на руках против рядов ОМОНа. Как цельный образ — это смотрится совершенно потрясающе, трогательно, возвращение к каноническим формам голливудских фильмов, где есть супергерой делающий сверхусилия, пока остальные участники событий пребывают в пассивном наблюдении, зритель и медиа считывают этот классический образ. Художник отделяет себя от протестующих, возвышается над ним и противопоставляет себя черной линии ОМОНа. И этот жест, в противовес своей силе, не инклюзивен. 

Совершенно другую стратегию показывает Ульяна. Она не выходит против ОМОНа, не противопоставляет себя, а обнаруживает свое тело внутри разнородного общества. Ульяна заходит в вагон метро с плакатом «Этот плакат может стать причиной моего задержания», где едут самые обычные люди, не разделенные на хороших и плохих, у них разные взгляды, разные заботы. На видео зритель видит, как кто-то пытается отнять у нее плакат и непонятно почему: может он хочет ее защитить, а быть может он против протестующих. Она использует художественный язык для обращения внимания, и сама формулировка «этот плакат может стать причиной моего задержания» — не призыв, а акцент на собственной уязвимости. 

Документации акций Ульяны Невзоровой и Алексея Кузьмича.

Внутри искусства существует конфликт между политикой и поэтикой, между эстетическим и политическим. Например, это происходит когда эстетизируется насилие или наоборот — когда совершается только политический жест, который может работать как агитка. И в этом контексте важно сохранять некий зазор и дистанцию, которые и создают сложность, пространство для воображения, размышления, сопереживания. Например, в работе Алексея Толстого «Наблюдая солидарность» может показаться, что это прямой жест — художник ставит камеру, которая фиксирует бесконечный поток протестующих, идущих по проспекту. Но он не такой простой, как может показаться на первый взгляд. Художник создает драматургию. Он ставит камеру напротив советского горельефа «Солидарность», где изображены люди всего мира в борьбе за свои права и эта борьба интернациональна. И на фоне этого горельефа идет толпа протестующих. В этом жесте он не эстетизирует, не добавляет ничего — ни музыки ни других дополнительных вещей, но при этом жест является эстетическим, поскольку в нем есть заложенная художником драматургия. Этот зазор позволяет нам увидеть не просто протестующих, а что-то еще, например, как беларусский протест включен в глобальную повестку. 

Еще одной важной трансформацией фигуры художника стало частое обращение к практике медиации. И до протестов в Беларуси существовали проекты, которые используют медиаторский подход и настраивают коммуникацию между сообществами. Например, проект «Имена», в котором мы с художниками на протяжении полугода работали с личными историями, практики РАБОТАЙ БОЛЬШЕ! ОТДЫХАЙ БОЛЬШЕ!⁵, работы Проблемного коллектива и работы Марины Напрушкиной. На мой взгляд, медиаторский подход наиболее соразмерен ситуации в этическом плане. Я знаю, что большинство художников принципиально ничего не делали во время первых ночей насильственного разгона протестующих не потому, что они боялись, а поскольку понимали, что это будет неправильно и что это может быть прочитано как эксплуатация протеста. В такой сгущенной политической ситуации, когда насилие становится не абстрактным, а очень личным — важно быть чувствительным и включенным в чувства других. Это приводит к появлению совершенно другого инструментария и к потребности пользоваться другим языком. Это хорошо видно в работах молодых художников на нашей выставке, таких как Проблемный коллектив, Оля Сосновская, Надя Саяпина, Ульяна Неузорова — они всегда очень внимательно слушают истории других и всегда очень чутки к тем, кто незаметен или тем, кто оказался уязвим и дают место другим. 


О выставке «Кожны дзень»

Предлагаю поговорить о том, как проходила ваша работа над выставкой и о ее основных концептуальных полях.


Говоря о протестах как децентрированных и горизонтальных событиях и о художни_це как негероической фигуре, кураторы не могут существовать вне этих процессов. Поэтому, нашей кураторской группе в составе Алексея Борисенка, Андрея Дурейко, Марины Напрушкиной, Максима Тыминька и Сергея Шабохина было важно самим наследовать демократическую модель совместного сосуществования с обсуждениями, дискуссиями и принятием чужого мнения. Я очень рада, что у нас собралась такая разная компания куратор_ок, поскольку это дало возможность для более обширного взгляда и введения в выставку очень интересных и неочевидных работ. Ещё один момент, который не хотелось бы упускать — это и наша хрупкость и тот факт, что для нас это не просто выставка в череде других, а важный политический жест, поскольку мы все так или иначе вовлечены в протестное движение. 

На подготовку выставки у нас было всего четыре месяца, что очень мало, и в какой-то момент это стало сродни курированию на выживание. Но в тоже время, могу сказать, что столько об искусстве я не говорила никогда и это были по-настоящему интересные обсуждения.

Сама выставка построена нелинейно и существует как открытое пространство, без разделения по времени или отсекам. Работы в пространстве стоят на лесах и зритель не понимает что это — стройка, демонтаж или просто монтажники оставили леса, а потом когда-то к ним вернутся, и эта подчеркнутая процессуальность была для нас важна. Нам не хотелось делать классическую музейную или иллюстративную выставку, поскольку протесты не закончены, и мы не знаем как они будут развиваться. Нам было интересно не просто показать украинскому зритель_нице историю протестов и сопоставить с опытом Майдана, скорее мы пытались проявить то важное, что выводит протесты на глобальный уровень. Хорошим примером этого является работа Марины Напрушкиной «Я хочу жещину президентку», которая отсылает к работе поэтки, активистки, художницы Зои Леонард и сразу делает строчки текста когерентными не только ситуации в Беларуси, но и в целом работа указывает на фрустрацию, в которую погружен мир.

Вид экспозиции выставки «Кожны дзень. Искусство, солидарность, сопротивление». 1. Надя Саяпина, Кукольный домик, 2020-2021. 2. Алла Савашевич, Призрак, 2017. 3. Оля Сосновская, Упражнение, 2021. Автор фотографий: Александр Попенко, 2021.

Выставка строится вокруг десяти терминов, которые вы объединили в глоссарий. Они являются, с одной стороны, навигацией по выставке и помогают понять контекст происходящего и, с другой стороны, точками притяжения, вокруг которых «собираются» работы. Как появилась эта идея и какой был принцип отбора терминов?

С самого начала у нашей рабочей группы был концепт трех базовых категорий: искусство, солидарность и сопротивление, что во многом сформировало нашу оптику. Далее на протяжении многочасовых дискуссий, выкристаллизовались основные десять терминов, которые позже стали нашим глоссарием и по которым осуществляется основная навигация по выставке. При его создании в каких-то случаях мы шли от работ, в каких-то от протестов, в некоторых случаях инсайты совершались на стыке. Термин «Сети солидарности» появился из обсуждений, в которых мы часто обращались к понятию «цепи солидарности», из чего родилась идея посмотреть на это как на сеть, поскольку это огромная разветвленная система взаимоподдержки и взаимопомощи друг другу. «Будущее совершенное непрерывное» термин, который мы взяли из текста художницы Оли Сосновской, когда размышляли о темпоральности протестов. «Партизанский проспект» появился после обсуждения концепции выставки с командой Арсенала. Мы много говорили о политическом измерении архитектуры и после вопроса о том, чем беларусский протест отличается от Майдана, мы поняли, что на Майдане люди занимают пространство, а беларусские протесты постоянно мигрируют и мерцают — они не могут занять пространство. Тогда мы начали говорить о влиянии архитектуры, выстроенной в основном в послевоенное время. Особенность послевоенной застройки Минска в том, что у нас практически не осталось исторического центра и сейчас это оказалось очень важным для осмысления. 

Нашей кураторской группе было важно показать эгалитаризм языка искусства, его доступность. Это можно увидеть на примере плакатов или практик Вольного хора⁶. Иногда художники создают искусство и не называют его таковым, говоря что это их гражданское высказывание. Примером может послужить видео «Я/мы, президентка Республики Беларусь», в котором художницы, куратор_ки и активистки перечитывают инаугурационную речь президента, в ответ на слова Лукашенко о том, что беларусская конституция «написана не под женщину». Подобные жесты, добавляют выставке объем и усложняют ее. По той же причине мы выставляли работы напрямую не связанные с протестом, например, работы Захара Кудина или Сергея Кирющенко. Серию «Открытые полотна» (ЖЕК-арт) Захар сделал до протеста, однако в ней он задается вопросом о политическом пространстве города, о том как оно цензурируется. Захар апроприирует жест цензуры стен службами ЖЕКа, на которых люди оставляют свои граффити и превращает их в супрематические произведения отсылая к «высокому искусству» — живописи. Кроме этого очень важной является и личная история Захара. Художник погиб год назад и это тоже история о хрупкости. В одном из интервью, его семья рассказывала о том, что у него не было денег на проездной билет в общественном транспорте, в то время как фильм «Чистое искусство» с его участием шел на широком экране в Беларуси. Это возвращает нас к истории о нашей телесности, включенной в определенную политическую и экономическую систему. Вспоминая работы Сергея Кирющенко, мы видим структуры черных решеток, которые кажутся очень репрессивными. Однако для другой участницы выставки — философки Ольги Шпараги — во время ее заключения эти работы казались эмансипаторным проектом, поскольку между решетками есть огромное пространство и это пространство свободы. 

Подводя итог, я бы очень хотела, чтобы к нам пришло осознание того, что свобода — это те усилия, которые мы делаем каждый день. Та борьба, которую мы ведем, не всегда связанная с выходом на площадь, она может реализовываться только в постоянной практике — каждый день.

 Share: